Мозаика ;-) Всё, что мы сочтем интересным

Сначала она
выпила чашу вина
до самого дна.
Потом из кувшина, в котором дно далеко,
лакала вино, как будто оно -молоко.
Потом из колодца пила,
доставая луну,
потом запивала свою
и чужую вину.
Когда же на дне не осталось ни капли вина,
ночною тоскою она напилась допьяна.
Но жажда вернулась,
сжигая ее изнутри.
И лопались губы
в стремлении вытолкнуть крик.
И падая, падая навзничь, уже на лету
большими глотками глотала она пустоту.

Не учи свечу светить...
Не учи свечу светить.
Ей, свече, дано от бога
восковые слезы лить
зренью нашему в подмогу,
сон разорванный латать,
согревать незримой печью.
Богу - богово отдать,
человеку - человечье.
Не учи свечу гореть,
горевать достанет света.
Вот и ты - сгорел на треть,
а кого согрел, не ведал...

Профиль ангела
Сияя свежестью лица,
он взмахом отпустил возницу
и церемонно поклонился:
- Я ангел.
Улица с конца -
от церкви, до конца - острога,
была пустынна. Я продрогла
и в дом впустила пришлеца.
Был черен плащ его. Кашне
светилось белым. Взгляд был трезвым.
Зрачки подобьем острых лезвий
скользили вкруг меня, по мне,
и рассекали плоть бескровно,
как бы отыскивая зерна.
Мерцал огонь, и на стене
осела тень. Ее сполна
штрихом обрисовало пламя.
Я видела, что не должна
узреть бы: под плащом спина
его не горбилась крылами.

Существование
ниже уровня неба
выше уровня моря
ниже уровня счастья
выше уровня горя
ниже уровня крика
выше уровня плети
ниже уровня жизни
выше уровня смерти

Кладбищенский сторож
Свидетель бесчисленных похорон,
к слезам человечьим давно равнодушен,
тела охраняет и горькую глушит
кладбищенский сторож по кличке Харон.
Живые давно ему осточертели,
в отличье от многих, он убежден,
что, как ни заботься о духе и теле,
все это недолго - лишь до похорон.
Еще он открыл, сам того не желая,
один философски-печальный аспект,
что особь людская, покуда живая,
к чему-то стремится, а мертвые -нет.
Они молчаливы, мудры и спокойны,
они не солгут, не собьются с пути.
И лучшего друга, чем старый покойник,
Харон убедился, вовек не найти.
Он утречком рано придет на могилку,
присядет в ногах, словно с краю стола.
Стакан опрокинет, занюхает килькой:
"Ну, что, брат покойный, как нынче дела?"

Таким неистовым огнем
горели окна на закате,
и город, столь обычный днем,
свою обыденность утратил.
Он полыхал, он плыл в огне,
грозя совсем сгореть в финале.
И чьи-то тени на окне
театр теней напоминали.
Все было в городе не так,
метались радугами краски...
Жаль, кратковременный спектакль
шел так стремительно к развязке.
Еще мгновенье, и погас
Закат, все окна обезличив,
и город мой для многих глаз
стал вновь обыден и привычен.

Там, где меня уже убивали,
там, где терзали в пыльном подвале,
где за ненужностью сбросили в ров,
все еще лужицей пенится кровь.
Но я вернусь новорожденным сыном,
не убоясь, что колом осиновым
в пятом колене меня пригвоздят -
веком вперед или веком назад.
Там, где меня уже убивали,
предки мои не раз побывали,
из рассеченных, разбитых лбов
льется потоком вселенская кровь.

Сегодня так низко начертаны тучи
незримым художником в небе пустынном.
И так одиноко, что было бы лучше
уплыть в сновидения в царстве простынном.
Но время не терпит пустых закоулков,
и я забиваю в него неустанно,
как старые письма в утробу шкатулки,
как старое платье в нутро чемодана,
весь хлам, что накоплен за долгие годы:
удачи, провалы, надежды, сомненья....
Но время, как часть одичавшей природы,
не терпит излишка в любом проявленьи.
Сжимается время в пределы ореха
до черной вселенской дыры, и напрасно
пытаюсь заштопать я в прошлом прорехи -
по черному - белым, по белому -красным.
Та нитка, что вьется под пальцами Парки,
вот-вот оборвется - в угоду изъяну,
а я как обычно гуляю по парку,
где низкие тучи сроднились с туманом.

Ночной разговор
"Мама, ты помнишь меня?"
"Помню, сынок, помню!"
"Не зажигай огня"
"Холодно и темно мне"
"Не зажигай огня,
только вспугнешь душу.
Мама, ты слышишь меня?
Слушай...
Не протяну руки,
время идет, и тело
на берегу реки
истлело.
И головы не склоню,
не преклоню колени...
Не подходи к огню,
не вороши поленья".
...Холод и сумрак ночной,
дрогнули зябко плечи:
"Ты в моем сердце, родной,
но от того не легче,
слышу твой голос, твой зов,
чуть приглушенный далью,
вижу твое лицо,
скомканное страданьем
и непрощенной виной...
Стало ль душе спокойно?
Как там тебе, родной..."
"Больно мне, мама, больно..."

Он и она
Он говорил - я пуст, и я безволен.
Она шептала - я тобой полна.
Он говорил - я болен, болен, болен...
Она шептала - я тобой больна.
На жаркий лоб ладони опускала,
как птица, берегущая птенцов,
крыла. И что-то трепетно искала,
исследуя любимое лицо.
И находя какую-нибудь малость,
от радости смеялась, как дитя,
и плакала минутою спустя,
выплакивая радость и усталость.
Взлетали галки с черных колоколен,
черня закат, чертили небеса.
Он говорил - я болен, болен, болен.
Она в ответ - бывают чудеса.
И ночь, длинною в десять или двадцать
ночей, на канареечный приют
упала - не добиться, не дозваться.
В такие ночи птицы не поют.
И вслушиваясь в трудное дыханье,
и вглядываясь в полнолунный бред,
она шептала как молитву -встанешь!
А он в ответ - без слов, губами -нет.
Они очнулись. Плыл рассвет над полем,
гудели пчелы в розовых кустах.
И он воскликнул - я тобою полон!
Она вздохнула - я тобой пуста...