Мозаика ;-) Всё, что мы сочтем интересным

Когда спускается на город тишина
И бродит ночь, гадая всем на звездах
И заполняя весь окрестный воздух,
Моя душа покоя лишена
И из конца в конец вселенской темноты
Летучей мышью мечется. И рвется
Со дна замшелой памяти-колодца
Тот детский страх, что с душами на «ты».
Но в темноте, как ни страшна она,
Как бы в ларце неяркая лампадка,
Загадка бытия заключена.
До всяких тайн душа-ребенок падка.
И снята крышка, и свободен джинн.
Так больно помнить все до слова, взгляда, жеста,
Когда уже ни времени, ни места
Не отыскать в подкорковой глуши!
Знакомки давнишней непрошеный визит
Под кожу вводит мне чернила теми,
И пыткой всенощной виденьями не теми,
Что могут боль унять, бессонница грозит.
Лицо свое в чужих увидеть снах
И мыслей собственных мерцающие тени,
Причудливый обряд хитросплетений
Тесьмы судеб, как петель в письменах,
Мне предстоит под аккомпанемент
Ноктюрна грез, под шум фантомов свиты,
Чьи тоги завитушками увиты
Воспоминаний серпантинных лент.
Те ленты оборвать не мне дано
На роковой, неведомой минуте,
Где «быть или не быть» во мне, по сути, -
«Любить иль не любить» уже давно.
Отточен, маятник качается «Тик - так»,
И вкачивает этот такт мне в жилы.
«Жить» - «будем жить» - «живем» - «уже прожили»:
Вот в этом - суть, все остальное - шлак.
Как лабиринт, петляет линия судьбы,
Связав ладони. Все решенья спорны.
Мелеет жизнь, и исчезают формы,
И колокол звонит устало: « Был-л- л-л», -
Волнуя воздух душный отзвуком «вчера».
(Не утонуть бы в этом гулком звоне.)
И ночь рвет ткань полночных какофоний,
Вплетая в звуки ленту серебра.
Как гланды, смотрит душу разум мой.
Ах, дилетант! Диагноз твой неточен.
И вечный страх из смерти многоточий
Вытягивает линию прямой,
Груз мысли нацепив, бросает мне блесну
Предутреннего тусклого сиянья
И, наконец, меня в порыве обаянья
Усталости сдает кузену-сну.

Над крышей дома новогодний снег
Кружится нежной песней Лорелеи,
И мир бредет, не открывая век,
Почувствовав себя на миг теплее.
Моя любовь беспомощно груба
В сравнении со снеговою песней,
Но все же пилит ночь ее труба.
Да так, что хоть возьми да и воскресни
И думай невпопад, наперебой,
Как оседает неземная вата
На то, что было некогда тобой, -
На целый мир, потерянный когда- то.

Тщетно вечер приникает к устью
без остатка выпитого дня,
вкус глотка восходного храня.
Даже ты, зовущаяся Грустью,
даже ты оставила меня.
Под небесной пропастью - ни звука.
Время, что неслось во весь опор,
замерло. Подписан приговор.
Только ты, зовущаяся Скукой,
только ты верна мне до сих пор.

«Опять тоска, подбитая навзрыд...»
Моим друзьям
Опять тоска, подбитая навзрыд,
пикирует с пустых высот на землю.
И я стою над ней и тихо внемлю
ее букету болей и обид.
И снова обретаю немоту,
что посильней порой иного слова.
Так, иногда не веришь в красоту,
поскольку не дано тебе иного.
А здесь, над облетевшею тоской,
чуть пахнущей таинственным кануном,
отчетлив жест ладони немирской,
прижавшейся к осиротевшим струнам.
И что тебе минутный переплет
кромешной жизни вечного скитальца,
когда вот-вот раскроют лотос пальцы
на волнах струн и возвестят полет?

Мне для жизни не хватает смерти.
Извини, что, твой приблудный сын,
я о ней как Гамлет о Лаэрте,
вспоминаю в трудные часы.
Мне для боли не хватает боли:
душу вывернул наружу, и «зер гут».
Вряд ли сыщешь экзотичней доли
той, где ищут то, чего бегут.
Мне для горя не хватает счастья.
Что ж, наверно, жребий мой таков,
что не удостоиться причастья
племени счастливых дураков.
А для счастья б отыскать страданья
(муки как лекарства хороши!),
отыскав на лике мирозданья
родинку своей больной души.

Рой фонарей полночного проспекта,
Тарельчатой галактики огни...
Отступит в тень неуловимый некто,
И хлынет ночь, лишь пальцы разомкни.
И поплывут всецветные планеты,
Как в злой предновогодней суете
Полночный бой. И ни мгновенья нету
Догнать того, кто отступает в тень.
И первый лист календаря Григорий
Вот-вот сорвет, но пусто на горе.
И лишь звезда пленительного горя -
Твоя звезда в двуликом январе.

Эпилог
Покинув замок нашего зонта,
ты побрела сквозь дождевую рощу.
Под строчками дождя все стало проще,
как в эпилоге книги.
Пустота,
которую мы, как финала, ждем,
иль просто - возбужденная усталость,
пришла.
И то, что за тебя осталось,
я заполнял сентябрьским дождем.

Круговорот времени
Возвращается время на круги своя,
Возвращается тихо, но верно,
Одолев за века циферблат бытия
В нашем старом пространстве трехмерном,
Ничего не решив, возвращается к нам
Шумом желтой листвы и огнями реклам,
Легким взмахом крыла и свинцовостью пуль.
Стук дождя по стеклу превращается в пульс.
Жизнь доходит волной до трехмерных границ,
Но, плеснув по пространствам истертым,
Бьет прибоем строки в побережье страниц
И шумит измереньем четвертым.

Приходит ночь, и милый сердцу хлам
пульсирует в мозгу, что твой ожог.
И вечер делит сердце пополам,
как линия на инь и янь кружок.
Среди листа слова сведя в каре,
радистка-ночь налаживает связь
меж мною и тобою, как тире,
из плюса знаком «минус» становясь.
И я, за жизнь устав от слов и цифр
и всё убить сомнением грозя,
твоей души разгадываю шифр,
чтоб то понять, чего понять нельзя,
и, как слепой, бредущий наугад,
участвуя в детсадовской игре,
пишу, пишу, пишу всю ночь подряд,
чтобы за точкой провести тире.

Когда на сердце теплый шум дождя,
Хоть за спиной растет громада прошлых дней,
Всё кажется, что стала жизнь длинней
И не уходишь, даже уходя.
Тяжелых мыслей призрачный Грааль
За миг до этого осушен был до дна.
Теперь на нем отчетливо видна
Морщин былого тонкая вуаль.
Минорная задумчивость стволов,
Глухой октябрь дождем стучится в ткань зонта.
Замедленный полет усталого листа
Дает освобождение от слов,
Которые не произнесены,
Но с каждым днем которые трудней
Сказать...
и удержать,
И тяжесть дней
Потоками дождя смывает в сны.
Прощальный блеф
Прощальный блеф последних двух минут.
Я делал вид, что мне совсем не больно:
Дорог ни прямоезжих, ни окольных,
Которые меня назад вернут.
А Вы всё понимали, сделав вид,
Что верите в фальшивую бесстрастность.
Мы оба пили горькую напрасность
Взаимных недоверий и обид.
Свеча погасла, так и не сгорев,
Но я Вам бесконечно благодарен
За тот обман, что Вами был подарен,
За тот единственный,
что был меж нами,
блеф